.... отследить рост мирового производства, населения, продовольствия, потребления ресурсов и загрязнения окружающей среды.

Вбив в программу примерные данные до 1970 года, исследователи смоделировали несколько сценариев развития до 2100 года. Система предсказывала, что если мир не предпримет серьезных действий по защите окружающей среды и разумному использованию ресурсов, его экономику, население и экологию ожидают «перегрузка и коллапс» еще до 2070 года.

— согласно книге, это произойдет уже около 2015 года.
Загрязнение окружающей среды...
ресурсов станет меньше.. скажется на производстве продовольствия.
Сократятся медицина и образование — с 2020 года резкий рост смертности.
С 2030 года население начнет резко сокращаться — по 500 миллионов в десятилетие.
Условия жизни в итоге вернутся к уровню примерно 1900 года.

- то есть тот самый пресловутый "Золотой миллиард" (прим. моё)

Показателен пример в "Проекте Россия" , по аналогии с бабочками однодневками.

" Сегодня люди ведут себя как бабочки-однодневки на тонущем судне. В силу масштаба мышления никакая «бабочка» не в состоянии осмыслить тот факт, что судно тонет. Живущая несколько часов «однодневка» не фиксирует проблему, потому что скорость затопления для нее незаметна. Когда над водой останется только одна мачта и счет пойдет на минуты, т.е. скорость затопления будет равна скорости мировосприятия «бабочек», они поймут, что тонут. Но толку от понимания не будет, потому что уже ничего нельзя сделать. До этого момента сделать тоже ничего нельзя, потому что «бабочки» будут высмеивать всякую мысль о грядущей беде. Призыв к действию в обществе «бабочек» – всегда глас вопиющего в пустыне.
Размах мысли большинства людей никогда не выходит за рамки идеи «посадить дерево, построить дом, воспитать ребенка». Все это, безусловно, прекрасно, но кто-то должен думать о посадке лесов, строительстве городов и воспитании народа. Если этим никто не занимается, судьба деревьев, домов и людей гарантированно оказывается в руках хищников. Они как разбойники, попавшие в дом, где нет взрослых. Преспокойно грабя его, они уверены в своей безнаказанности. Потому что знают – дети ничего не поймут.
Вопрос: как дети могут защититься от умных и талантливых хищников, пришедших грабить их дом? Ответ: никак. Никак и никогда. Когда дети остаются без родителей, они всегда становятся чьей-то добычей. Народ никогда не сможет защититься от геополитических процессов, нравственного развращения, колебания курса валют, ценовой политики, разбазаривания ресурсов и иных проблем. Масштаб его мышления исключает такую возможность. Чтоб «дети» могли спокойно «лепить свои куличи», т.е. ходить на работу, делать бизнес, жениться, ругаться и развлекаться, нужны взрослые. Нужны люди государственного масштаба, которые даже теоретически не могут соблазниться «куличами». Они никогда не полезут в песочницу, потому что самые лучшие игрушки имеют в их глазах нулевую ценность. Они никогда не будут пользоваться непониманием народа, чтобы его грабить. Они не могут использовать государственный ресурс для приобретения яхт и дворцов. Им это не нужно по той же причине, по какой вам не нужен плюшевый мишка или пластмассовый совочек.
Чтобы у читателя не сложилось превратного мнения об авторах, скажем, что пишущие эти строки тоже не являются людьми крупного масштаба. Самих себя не обманешь. У нас сердце больше сожмется от боли, если примутся грабить нашу квартиру, нежели нашу страну. Людей, способных чувствовать боль от разграбления страны, называют святыми. На Руси к таким можно причислить, например, Сергия Радонежского. Он сердцем чувствовал, как обижают его Россию, и ему было больно. Это чувство нельзя возбудить в себе искусственно. Оно или есть, или его нет. Можно притворяться, но долго не напритворяешься.
Примером современного человека, мыслившего и чувствовавшего масштабно, можно назвать махатму Ганди, бывшего правителя Индии. Когда он был никем, ходил в простыне с палкой. Когда встал во главе почти миллиардного народа, остался в той же простыне и с той же палкой. Человеку такого масштаба в голову не могло прийти использовать ресурс государства в личных целях. Для него это было бы равносильно впадению в детство с последующей скупкой детских игрушек. "...

Пятый приоритет обобщённых средств управления - Геноцид. Здесь можно врать о пользе алкоголя, табака, ГМО, химии, антибиотиков, гормонах роста для выращивания животных/птиц и т.п., процентов на 50...

Четвёртый приоритет - Экономический.
Здесь Ложь должна быть "тоньше" - % 25 - замануха в кредиты, ссуды, займы и прочее...
Уже сейчас многие стали осознавать, что это Экономическое рабство. И лезут самые непонятливые. А самые шустрые лезут в МММ ...

Третий приоритет - Идеологический, куда и Религии попадают.
Здесь лжи не более 10%. На 90% скажут Правду, чтобы поверили и в те 10%.
Сюда и "Проект Россия" относится - поэтому Цели провозглашаемые не соответствуют с Действительными. И приведённый тобой отрывок вполне похож на Правду - ведь с этим трудно спорить...

Второй приоритет - Хронологический.
Вот тут 99% Правды и 1% Лжи, но такой фундаментальной, что меняет в корне всю Историю.
Цитата Гордона: "Вам русским не достаточно 1000-летней христианской истории Руси???"
Мне нет... Согласен на 7.522 Лета от СМЗХ (для начала)), а не 2014 GOD от Р.Х...

Первый приоритет - Мировоззренческий.
о чём у нас тут давно идёт переписка - о Добре и Зле...
Тут ЗЛО разбавлено ложью 99,9% Правды. И углядеть песчинку лжи очень трудно. Очень легко принять за Правду всё...

Судьба обделила меня видом из окна. Сначала был гнилой полузавалившийся забор соседа с провисающим в наш двор жасминовым кустом. Потом – почерневший от времени шифер на крыше сарая, потом – трансформаторная будка за окном курсантского общежития, о которую, заканчивая очередной курс, мы по традиции били синие, чёрные и красные чернильницы-непроливайки. Дальше были неухоженные пыльные дворы семи съёмных квартир моей бездомной офицерской молодости.

Мечтая о собственном жилье, я не без зависти разглядывал в вечерних окнах многоэтажек чужие люстры, ковры и мебельные стенки: казалось, этот мир создан не для меня.

В Севастополе перестроечной эпохи спрос на съёмное жильё намного превышал предложение. Квартирные хозяйки тщательно высматривали потенциальных клиентов, привередливо морщились, услышав «с ребёнком»… В сердцах я даже написал социальное стихотворение:

Тумба на страже осеннего сквера.
Лужи ногами прохожие месят…
«Снимет квартиру семья офицера».
«На год и больше» и «Только на месяц».

Словно знамёна, сшибаются мненья.
Словно шеренги, смыкаются строки.
И в контратаку идут объявленья:
«Только бездетным и одиноким!»

Финал опуса украшало крамольное восклицание: «Будто защита страны – это право только бездетных и одиноких!»

Во флотской газете стихотворение публиковать отказались, зато с удовольствием напечатали в городской, а на следующий день меня вызвал на ковёр наш генерал – начальник медицинской службы флота.

– Чего пишешь всякую х…ню? – грозно спросил генерал. – Ты который год без жилья? Шесто-о-ой?! Я, брат, двенадцать лет по чужим углам маялся… – и примирительно добавил: – Поэты должны писать о море, о любви. Чего диссидентствуешь? Ты восьмой в списке! Года через два получишь. Чаю хочешь?

Я действительно писал стихи о море и любви, но высокому флотскому начальству запомнился только этот социальный стишок: представляя меня адмиралу, начальнику политуправления флота, главный флотский пропагандист угодливо пробубнил: «Это тот самый, который про тумбу написал, товарищ адмирал! Это он и есть!»

Через полгода меня командировали в Афганистан, где кадровик штаба армии, едва взглянув в анкету, накинулся коршуном: «У вас там что, законов не читают? Чёрным по белому сказано: бездомных не присылать!.. Ладно, не боись… Убьют – дадим твоей семье квартиру».

Меня не убили, а потому квартиру по возвращении не давали ещё два года.

Помню день получения ключей от первой в моей жизни двушки – с раздельными светлыми комнатами, кухонным балконом и просторной лоджией, смежной с детской комнатой. Лоджию я тут же застеклил, заказал пол из пахучих сосновых досок, лично обшил вагонкой стены и потолок…

Что было видно из окна? Сначала были верхушки придорожных сосен и фонари автострады, а потом строители воткнули перед моими окнами девятиэтажку, заслонившую и этот скудный вид. В незашторенных окнах год за годом повторялась перед глазами растиражированная картина людского бытья: усталые мужчины в майках курят за столами, полнеющие жёны торчат у плиты, капризные дети никак не желают укладываться спать. «А в мире ничего не происходит и вряд ли что-нибудь произойдёт…»

В эйфории новосёлы долго здоровались друг с другом в лифте и на лестницах, примеряя, как новенькую клубную футболку, счастливый статус соседа. Пухлые дамочки с раскалёнными чайниками или кастрюльками оливье звонили по вечерам в дверь: «А давайте выпьем чайку, а давайте поговорим!»

– Никаких отношений с соседями! – поучал меня на службе мой начальник отдела. – Никаких чаёв-кофеёв! Никаких тортов и салатов! «Здравствуйте – до свидания» – вот идеальная форма отношений современного горожанина! В лучшем случае порядочному соседу можно доверить запасной комплект ключей.

По неопытности я дал слабину, и в нашей квартире буквально поселилась Ира – толстая продавщица военторга с литературной фамилией Даль. Поначалу Ира изводила меня долгими тупыми разговорами, потом предлагала покупать псевдодефицитное промтоварное барахло. Ира допытывалась, почему моя жена живёт в Ленинграде и не хочет переехать в новую квартиру, а раз не хочет, то у меня непременно должна «завестись баба».

– Во-овка, привет! Ну и где бабы? – восклицала Ира, возникая у меня на пороге. А потом начинала заглядывать в гостиную, спальню, на лоджию, раскрывала шкафы и даже заглядывала под тахту. – Та-ак, здесь нет и здесь нет… Ну, тогда давай пить чай.

В тот вечер очень не хотелось открывать Ире дверь, но она битый час звонила, стучала, скреблась, и я не выдержал.
– Та-ак, Вовка!.. Ну и где бабы? Показывай!

Ленивым кивком я указал соседке на дверь в ванную. Ира расплылась в улыбке, заглянула внутрь, ойкнув, уронила на пол свой любимый чайник-гжель и, не прощаясь, выскочила из квартиры. В ванне у меня действительно возлежала «баба» – девятнадцатилетняя Вика, призёр городского конкурса красоты.

– Я тебя не сдам, Вова!.. Не-ет, не сдам, – заговорщицки шептала Ира, появившись у меня только через месяц. – А красуля-то какая! Ка-акая кра-асуля!.. Ты на ней женишься?

Я слушал Иру и думал: «Сдаст. При первой возможности сдаст».

Потом пошли посиделки в компании мужа Иры, гигантского молчуна Вовы Даля, потом Ира плакалась, что Вова её поколачивает, потом Ира рвалась ко мне ночевать, причитая, что Вова Даль ждет её дома с мясным ножом.

Я послал Иру, и она прошипела в ответ: «А я-то храню твои тайны-ы…»

Ранним воскресным утром в дверь настойчиво позвонили. На пороге стоял изрядно помятый Вова Даль: «Выпить есть?»

После двух стаканов водки сосед поведал, что жена сдала его в ментовку и воскресную ночь Вова провёл в КПЗ.
– Там даже авторитет какой-то был, весь в наколках, сказал, что моё место у параши.
– А ты? – спросил я.
– А я его приподнял, сжал до хруста, перевернул и вставил головой в унитаз, а потом сел на его место… Налей ещё!.. Представляешь, остальная шушера сразу притихла… А утром меня вызвал подполковник, с порога спросил, тот ли я в самом деле Даль, ну, чемпион Европы по академической гребле? Я сказал, что тот самый и есть, и меня отпустили… Давай по последней, и пойду Ирке морду бить.

Спустя год Дали развелись. В последнюю ночь перед разменом их квартиры я вернулся домой поздно, проходя мимо, услышал, как уже бывшие супруги поют задушевным дуэтом:

Вот и всё, что было, вот и всё, что было.
Ты как хочешь это назови-и-и.
Для кого-то просто – лётная погода,
А ведь это проводы любви-и-и…

Новым моим соседом стал бизнесмен, который ни с кем не здоровался.

Удивительные чувства я испытал, впервые оказавшись в своей новенькой двушке один. Летние сумерки, острый запах побелки и свежей краски. Квартира абсолютно пуста, я долго брожу по комнатам, открываю и закрываю двери, трогая краны и щёлкая выключателями: неужели это всё моё? После съёмных квартир, после общаг и коммуналок – чувство счастливого одиночества: никто не вломится среди ночи, не постучит в окно…

Недавно близкий друг пожаловался, что ему мешает спать сигнализация соседских машин, хочется взять молоток, выйти во двор и пройтись по лобовым стёклам. А я вдруг вспомнил свою коммуналку со «славиками» и спросил приятеля, каково проснуться в четыре утра от матерщины и, выйдя на кухню, обнаружить троих незнакомых «джентльменов», которые на вопрос, что они тут делают, отвечают, что на улице холодно, мокро и Славик их впустил? Теперь я живу в новенькой квартире, и «стоматологический» вой соседской дрели поутру кажется чарующими звуками флейты. Всё познается в сравнении!

Да, о соседях! Помнится, после смерти Славика у Любаши завёлся ухажёр по имени Толик – высокий, патлатый, сутулый и тощий алкаш. Настоящий питерский «сантьяжник». Так вот, этот Толик однажды подловил меня на кухне и смущённо попросил пятьдесят рублей на портвейн. К тому времени я был уже закалённым «коммунальщиком», немедля послал оборзевшее чмо в эротическую кругосветку, повернулся, чтобы уйти, и тут мне в спину вонзилось патетическое восклицание: «Сударь!»

– Сударь! – повторил Толик, как только я повернулся к нему лицом. – Сударь, а если я попрошу у вас денег на хорошем английском языке?

Убитый наповал, я только и выдохнул: «Валяй!»

Его английский был безупречен.
– Оксфорд? Кембридж? Лондон Ватерлоо скул? – только и выдохнул я.
– Спецшкола номер семьдесят два, город Ленинград, – смущённо ответил алкаш. – Знаете ли, я подавал надежды…

Я дал Толику пятьсот рублей и не жалею об этом.

А потом Любаша Толика выгнала, но он всё равно приходил и стучал в окно (мы жили на первом этаже), чаще всего поутру, когда «горели трубы».

– Люба! Дай тридцать рублей!
– Пошел на …! – хрипло отвечала Любаша.

Через пять минут стук повторялся.
– Люба, ну дай тридцатку!
– Пошел в …!

Минут пять сударь Толик собирался с мыслями, а потом стучал снова.
– Чего тебе? – агрессивно вопрошала Любаша, а в ответ вдруг прозвучало:
– Люба!.. Девочка моя!
– Тварь! Сволочь! Г…! На! Бери последний стольник! Подавись!..

Я глядел из окна, как сутулый Толик уходил в тумане по направлению к магазину, а Любаша, отпричитав, на целые сутки задёргивала штору и запирала дверь. Боже мой! Вот оно в чём дело! И она, Любаша, тоже чья-то девочка!

Уютную севастопольскую двушку я продал накануне увольнения в запас. Спустя сутки последний раз пришёл в свою бывшую квартиру – предстояло передать новой хозяйке последний комплект ключей.

И снова я мерил шагами уже не мои пустые комнаты, лоджию, кухню, а потом опустился на пол, и стоявший рядом безмолвный телефон вдруг зазвонил, и раздался в трубке голос близкого друга: «Как! Ты ещё здесь?! Какая удача!»

Последний раз я навестил мою двушку спустя ещё год. Хозяйка искренне обрадовалась, усадила пить чай и всё щебетала, щебетала:

– В квартире такая добрая аура! Я поняла – это от вас!.. И ещё… Вам столько звонили!.. Столько звонили! Почти целый год! Мужчины, женщины… А однажды среди ночи приходил и ломился в дверь очень страшный человек, но я ему не открыла.
В тот же день я встретился с этим самым «очень страшным человеком». Сослуживец и близкий друг, талантливый врач, ежемесячно уходящий в запой.

– Представляешь, Вовчик!.. Я, как всегда, забухал и, как всегда, в последнюю ночь перед «выходом» прихожу к тебе, а какая-то тетка из-за двери верещит: «Вам кого?!» Я требую: «Мне Вову! Где Вова?» А она отвечает: «Вова тут больше не живёт». И тут мне стало так страшно, аж потом прошибло… Пошёл я быстренько домой и сдался жене.

…Из окна питерской трёшки, которую я оставил при разводе жене и сыну, был виден узкий проезд, ведущий к остановке маршрутного такси. Я стоял у окна, и мне казалось, что все эти люди уходят от меня.

До нас в этой трёшке жил писатель, издавший полтора десятка книг об океане Тэтис, версиях Атлантиды и подводных вулканах. Вообще-то этот парень сначала был опером угрозыска. Потом его уволили из органов «по синьке», и вдруг он стал писать. Вулканолог умер пятнадцать лет назад от палёной водки, но в ту самую трёшку до сих пор звонят издатели из Москвы, Нью-Йорка, Токио –предлагают большие деньги, умоляют найти его вдову и рукописи… Но вдова вулканолога вышла замуж и уехала с каким-то торговцем за границу, а его сын был очень талантливым аспирантом-филологом, но умер от наркотиков.

…Два года назад, гуляя по Приморскому бульвару, я повстречал гуляющих в обнимку Иру и Вову Далей – оказывается, они сошлись, родили второго ребёнка, живут в коммуналке и копят деньги на ипотеку. Неужели ради такого дежавю стоило расходиться и терять квартиру?

Из окна 26-го этажа пентхауса, в котором меня приютил по бездомности не знакомый мне доселе человек, были видны лесопарк, озёра, и окоём Финского залива, и низко плывущие облака. И маршрутное такси, тормозящее у дома, казалось с высоты коробочкой, в которой хранят запонки. И Юлька в алом пуховичке, отделившись от коробочки, казалась красной точкой на январском снегу… Я стоял у прозрачной стены и глядел, как маленькая красная точка движется к моему подъезду.

Хозяин пентхауса приезжал меня проведать, и я говорил, что в такой квартире грех не писать шедевры литературы, или живописи, или музыки.

– Вот выйду на пенсию, наколочу бабла и буду писать! – отвечал хозяин, и мы оба смеялись, но теперь-то я знаю – он не напишет… ничего и никогда.

…Из окна моего новенького дома комфорт-класса видны детская и спортивная площадки с тренажёрами и синтетическим покрытием. И двор закрыт от посторонних на электронный замок, и никакой Толик не зайдёт сюда стучать в окна первого этажа. Да и «славики» в таких домах не живут.

Впору скулить от счастья, но я вспоминаю хижину без удобств с водопроводной колонкой во дворе. Окна развалюшки были пыльными, но если распахнуть дверь, открывался вид на пронзительно бирюзовый океан с барашками волн под белоснежными облаками. Рядом – сельский бар с лобстерами и дешёвым ромом, пальма с привязанной к стволу автопокрышкой-качелями. Там должна ещё жить Роза-Мария. Десять лет назад ей было семнадцать лет…

У меня замечательная жена, замечательный дом и двор, но я снова и снова куда-то уезжаю.

…В моих нынешних снах я всё ещё переступаю через гранатные растяжки и подымаюсь по полуразрушенной лестнице в квартиру, где, припорошённый штукатуркой, зажимая лапой дыру на животе, неловко, как покойник, лежит в углу гостиной большой плюшевый медведь. Из окна расстрелянной многоэтажки видны лесопосадки и жёлтые поля, застланные чёрным дымом. Вдыхая запахи тротила, горелой электропроводки и тлена, не веришь, что находишься во втором десятилетии сытого двадцать первого века… Засыпая в душном чреве бронетранспортёра, хочется верить, что проснусь в питерской квартире с видом на опрятный двор… Впрочем, очень может статься и наоборот.

Владимир ГУД,
Санкт-Петербург

Время воспринимается каждым человеком субъективно: восприятие меняется в зависимости от жизненного периода. Так, время идет медленнее или наоборот убыстряется в зависимости от наших эмоций. Описывая минуту опасности, связанной с риском для жизни, люди говорят: «вся жизнь промелькнула перед глазами!». И это высказывание часто близко к истине. В экстремальных ситуациях мозг начинает работать быстрее и воспроизводит самые яркие воспоминания.

Опыт спортсменов бейсджампинга показывает, что мозг человека во время прыжка запоминает намного больше образов, чем в обычной жизни.

На наше восприятие времени могут влиять: страх, возраст, температура тела, изолированность и сосредоточенность. Людям, наблюдающим за парашютистом, время его прыжка кажется очень небольшим, а при самостоятельном прыжке наоборот, что полет был долгим. При болезни или в изолированном помещении время будто "ползет, как улитка" , а в состоянии сосредоточенной работы, напротив, пролетает незаметно.